Владислав Л. ИНОЗЕМЦЕВ, Сергей А. КАРАГАНОВ *

ПРИРОДА СОВРЕМЕННОГО КРИЗИСА

Вторая половина ХХ века стала периодом, радикально изменившим как саму систему международных отношений, так и традици­онные представления о базовых принципах ее организации. Итогом самого масштабного вооруженного конфликта в истории человечества оказалось противостояние коммунизма и свободного мира, основанное на принципе баланса силы. В свою очередь эта биполярная система породила и своеобразный баланс слабости, возникший по причине того, что стороны привычно закрывали глаза на недостатки и даже пороки своих союзников.

Борясь друг с другом и конкурируя с традиционными капиталистическими державами, Соединенные Штаты и Советский Союз содействовали деколонизации, распространяли прин­цип суверенитета на мировую периферию, не останавливаясь перед выхолащивани­ем его смысла и значения. На протяжении периода становления биполярного ми­ра (1947-1962 гг.) к пятидесяти независимым странам, существовавшим в мире к концу Второй мировой войны, присоединились еще сто «суверенных» государств, большинство из которых  вряд ли имели основания считать себя таковыми. Однако за­явленные принципы «по­литической корректности» послевоенного времени, среди которых выделялись по­стулаты, провозглашавшие «право наций на самоопределение вплоть до отделения и создания национального государства» и «незыблемость государственного сувере­нитета», не позволяли реалистично оценить положение «третьего» мира, незамет­но возникшего наряду с «первым» и «вторым».

Вполне естественно, что принцип, ставший оружием в борьбе сверхдержав, не мог быть отброшен и после победы одной из них. Поэтому в период деструкции би­полярной системы (1989-1998 гг.) «мировое сообщество» пополнилось еще неско­ль­кими десятками «суверенных» субъектов, степень жизнеспособности многих из ко­торых еще предстоит проверить. В то же время Соединенные Штаты, выигравшие «холодную войну» как адепт свободы, демократии и прав человека, при­несли в ми­ровую политику новые «политически корректные» посту­латы, провозглашавшие демократию «панацеей для решения всех социальных и экономических проблем» и призывавшие к «демократизации ми­рового порядка».

Однако на рубеже ХХ и XXI столетий становится очевидной невозможность совмеще­ния доминировавших в биполярном мире принципов и аксиом, принятых в более поздний период. Суверенитет отдельных государств несовместим с между­народной демократией, предполагающей в той или иной форме подчинение мень­шинства большинству. Доктрина соблюдения прав человека предполагает утра­ту внутренней и внешней легитимности попирающих их правительств. Отсутствие де­мократических порядков внутри отдельных стран, их неспособность к социальному и экономическому развитию заставляют усомниться в способности таких наций ре­ализовывать свои суверенные права.

В последнее время многие ученые и политики приходят к выводу о том, что «падающие» (failing) или «несостоявшиеся» (failed) государства составляют бoльшую часть «третьего» и значительную – бывшего «второго» миров, что эти страны не способны к самостоятельному развитию и представляют собой серьезную угрозу международной стабильности. Драматизм ситуации дополняется двумя немалова­ж­ными обстояте­льствами.

С одной стороны, прежняя «интегральная» концепция суверенитета постепенно начинает уступать место системе «ограниченного» суверенитета, основанной на делегировании ряда полномочий и функций наднациональным органам, примером чего выступает, в частности, развитие Европейского союза. С другой сто­роны, Орга­низация Объединенных наций, остающаяся самым авторитетным международным институтом, испытывает серьезное влияние со стороны «падающих» и «несостояв­шихся» государств, составляющих большинство ее членов. Таким образом, в мире XXI века преодоление вестфальской концепции суверенитета представляется пра­к­тически неизбежным; этому будет способствовать как добровольное pooling of sove­reignty in developed world, так и неготовность последнего to recognize failing or fail­ed states’ sove­reignty. Этот процесс, на наш взгляд, и определит облик мира, которо­му суждено сложиться в ближайшие десятилетия. Однако, пытаясь разглядеть его контуры, не следует игнорировать основные черты современной реальности.

“РАСКОЛОТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ”

Граница между той частью мира, в которой все больше задумываются о мето­дах of pooling the nations’ sove­reignty, и той, где особое внимание обращается on its reestablishing, в то же время оказывается и границей между сообществами состояв­шихся и несостоятельных государств. Эта граница, различимая сегодня на всех кон­тинентах, становится все более непреодолимой. Ее обозначают как водораздел ме­жду «центром» и «периферией»; между Севером и Югом; между мирами порядка и ха­оса; между post-modern и modern (мы бы сказали даже – pre-modern) worlds; но в любом случае нельзя не признавать, что раскол современной цивилизации стано­вится одной из определяющих черт нашего времени.

За редким исключением, все терри­тории, не включенные в пределы  extended West, сос­тавляют сообщество стран, порождающих большинство нынешних глобальных проблем – политических, социальных, экономических и даже экологических.

Это обстоятельство ставит в тупик многих наших современников. Те, чье ми­ро­воззрение сложилось в 60-е и 70-е годы, кто был воспитан на идеях равенства и прогресса, не могут смириться с провалом концепции «развития», однозначно обе­щавшей новым независимым странам быстрый экономический рост и политичес­кую стабильность. Неудачи «развивающихся» стран подпитывают разного рода те­ории «вины» бывших метрополий за нынешнее положение периферийных стран, концепции «долга за политику колониализма», сторонники которых считают, что отсталость of the least developed countries может и должна преодолеваться посредст­вом предоставления им разного рода помощи.

Мы считаем, что пришло время отказаться от подобных подходов. Во многих случаях (хотя, разумеется, имелись и исключения) европейская колонизация была фактором экономического и социального прогресса, что не принято признавать в рамках новой «политкорректности». При всей его противоречивости, европейское колониальное присутствие в Африке и Азии способствовало тому, что местное насе­ление знакомилось с новыми технологиями, осваивало более совершенные мето­ды организации труда, повышало свой образовательный уровень, перенимало эле­менты ев­ропейских ценностей. Там, где период колонизации был достаточно продолжительным, а уровень цивилизационного развития до прихода европейцев – от­носительно высоким, последствия оказались скорее положительными (примерами могут быть Индия или Малайзия). Но там, где колонизация была слишком краткой, чтобы ее позитивные стороны могли породить устойчивый эффект, примити­вные культуры оказались в значительной степени разрушены, а европейская ци­ви­лизация не прижилась (как, например, в большинстве стран тропической Африки). В такой ситуации на первый план вышли негативные последствия колониального присутствия: враждеб­ность к колонизаторам и бедность местных культурных тра­диций воплотились в усилия по созданию новой (псевдо)идентичности – деградирующей показу­ш­ной и в большинстве случаев основанной на диктатуре.

Последние десятилетия богаты примерами того, как «развивающиеся» страны отвергают западные ценности и образ жизни, замыкаясь в своей отсталости. Их особенно много в Африке и Азии, но они весьма заметны и на территории бы­вшего Советского Союза, среднеазиатские республики которого, на протяжении десятиле­тий жившие за счет ресурсов, технологий и интеллектуального капитала России, се­год­ня представляют собой сырьевые экономики, дополненные полуфеодальной по­ли­тической системой.

На наш взгляд, низкий человеческий потенциал жителей of the failing or fail­ed states, авторитаризм их правителей, равно как и порожденное современной глобали­зацией серьезное снижение ценности ресурсов при росте значения технологий и знаний – все это делает невозможным самостоятельное развитие этих стран. Более того. Оказываемая западными странами гуманитарная помощь как правило  развращает их население и власти, не способствуя модернизации их экономик и общественных стру­ктур, порождая иждивенчество и коррупцию. Похожий эффект может иметь также и создание для этих стран более благоприятного торгового режима, так как основ­ной их экспорт приходится на сырьевые товары, а история не знает ни одного при­мера успешной структурной перестройки сырьевых экономик в условиях высоких мировых цен на ресурсы (как россияне, мы на примере собственной страны видим, насколько опаснен может быть комплекс «получателя гуманитарной помощи», не говоря уже об oil addiction). 

Опыт небольшого числа «новых промышленных стран» (new industrial states), вырвавшихся из западни экономической деградации, также свидетельствует о том, что в современном мире единственным путем к хозяйственному успеху служит при­нятие порожденных глобальной экономикой «правил игры» и курс на интеграцию в сообщество государств, разделяющих идеалы и ценности западной цивилизации. Между этими new industrial states и западными державами устанавливаются отно­шения партнерства, и сегодня «центр» должен всячески содействовать успешному развитию этой части «периферии» – разумеется, не наращивая деморализующую «помощь», а открывая свои рынки, содействуя в развитии человеческого капитала, интегрируя ее в свои политические и экономические структуры.

Однако постепенное приобщение этой части «периферии» к «центру» не ме­няет общей картины, особенно в тех регионах, где почти отсутствуют прецеденты успеш­ного «догоняющего» развития – в Африке и in the broader Middle East. Именно там наиболее заметны сегодня непреодолимая отсталость, стагнация и даже деградация человеческого капитала, безрассудство и безответственность властных элит, готовых винить в своих бедах кого угодно, но только не собственные некомпетентность, корыстолюбие и коррумпированность. Эти регионы и страны выступают ис­точником основных экологических проблем; их регресс обостряет проблему миро­вого неравенства; творимое там насилие откликается миллионными толпами беже­нцев и переселенцев; дезориентированное население становится благодатной пита­тельной средой для распространения экстремистских и террористических идей.

На наш взгляд, управление процессами, идущими в этой части мира, установ­ление над ними эффективного контроля является залогом укрепления столь необходимой сегодня политической стабильности. Это позволит модернизировать сами отстающие страны и регионы, снизить глобальную напряженность, заполнить «ва­куумы безопасности» и осуществить то давно назревшее реформирование оставшейся от «холод­ной вой­­ны» системы международных отношений, некоторые элементы которого мы пытаемся изложить далее.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ СИСТЕМЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

МИРОВОГО ПОРЯДКА

Сложные исторические перипетии послевоенной эпохи обусловили высокую степень неструктурированности современной системы международных отношений. В наибольшей мере эта неструктурированность была порождена тремя обстояте­ль­ствами: во-первых, продолжительной подчиненностью всех политических процессов зада­чам «холодной войне»; во-вторых, резким ростом влияния эконо­­мичес­ких факторов в глобальной политике; и, в-третьих, сокращением возможнос­тей использования традиционной военной силы в конфликтных ситуациях. Все эти обстоятельства не были адекватно оценены и не получили отражения в ныне суще­ствующей системе международных институтов.

Первое обстоятельство наиболее полно отразилось в эволюции роли и значе­ния Организации Объединенных наций. Созданная в 1945 г. хх государствами, она изначально не предполагала широкого демократического участия десятков новых стран, обретших независимость на протяжении следующих десятилетий. Совет Без­опасности «раз­лива 1945 г.» (vintage 1945), в котором обе сверхдержавы – СССР и США, две колониальные метрополии – Великобритания и Франция, а также Китай, где к власти вскоре пришли коммунисты – имели право «вето», выступал по сути инст­рументом легитимизации биполярной системы. Будучи своего рода «дополне­нием» этой системы, ООН не смогла создать системы коллективной безопасности, сформировать эффективные международные вооруженные силы, способные не то­лько «поддерживать», но и «навязывать» мир, предотвращать конфликты, противодействовать распространению оружия массового поражения. За всю ее историю решения Совета Без­опасности лишь трижды (в Корее в 1953 г., в Ххххххх в хххх г. и в Кувейте в 1990 г.) воплотились в конкретные действия по наказанию агрессора.

За прошедшие годы ООН обросла массой организаций и агентств, некоторые из которых – такие как Всемирная организация здравоохранения, Международное агентство по атомной энергии, Мировой банк, ряд других – весьма полезны, но бо­льшинство других бюрократизировались, или же, как, нап­ример, регулярная Специальная сессия Генеральной Ассамблеи, посвященная совместной борьбе с мировой проблемой наркотиков, занимаются пустой говориль­ней. Более того; те структуры ООН, которые были сформированы в 1945 г., но, как позднее выяснилось, «не принимали во внимание» право народов на суверенитет, оказались недейственными (например, Штабной комитет) или были распущены (в том числе Совет по опеке, упраздненный в 1994 г.). В ее нынешнем виде Организация Объединенных наций сохраняет свое значение как уникальный и универсальный инструмент диа­лога, но на практике не только лишена возможности вмешательства в международ­ные конфликты, но и зачастую препятствует формированию институ­тов, способных эффективно решать возникающие проблемы. ООН подошла к рубежу, на котором необходим «ремонт» ее структуры, причем отнюдь не косме­тический.

Второе обстоятельство обусловлено нарастающей глобализацией мировой эко­номики, которая придает, казалось бы, сугубо хозяйственным проб­лемам политическое измерение. Поэтому по­литические институты, сформированные в условиях, когда никто не мог даже подумать ни о диктате цен на сырье со сто­роны международных картелей; ни о возможности банкротства суверенных заемщиков; ни об об­разовании регионов свободной торговли; ни, тем более, об охватывающих несколь­ко на­циональных экономик единых валютных зонах, неспособны эффективно фун­кционировать в новых условиях. Преодоление экономических кризисов и финан­совых катаклизмов напрямую связаны с теми или иными формами временного (а, возможно, и продолжительного) ограничения национального суверенитета, право­мерность которого практически вообще не признается нынешней теорией между­на­родных отношений.

Наиболее очевидным примером того, как экономическая глобализация транс­формируется в политическую интеграцию, выступает Европейский союз. Успех от­носительно скромного проекта объединения угольной и сталелитейной индустрии Франции и Германии привел к созданию Европейского Экономического Сообщест­ва, затем – к нескольким волнам его расширения, а впоследствие – к появлению ЕС как the most complex polity in the human history. Это уникальное политико-хозяйст­венное образование доказывает не только экономическую эффекти­вность, но и со­циальную благотворность интеграции, порождающей относительно социально справедливое, но вполне кон­ку­рентоспособное, общество. При этом мы становимся свидетелями то­го, что объединенная Европа вполне реально (но на добровольной основе) ограничивает суверенитет своих соседей, включая их в свои рамки и тем самым демонст­рируя новый вариант экспансионистской политики – пожалуй, наиболее эффекти­вный из всех, какие только знала история.

В условиях нарастания глобальной нестабильности, весьма заметной после за­вершения «холодной войны», наиболее мощный международный военно-полити­ческий альянс – НАТО – также находится в дезориентированном состоянии. Сорок лет выполняя задачи стратегического сдерживания в Европе, он оказался неспособен нака­зать агрессоров, нанесших 11 сентября 2001 г. удар по Соединенным Штатам, а два с половиной года спустя – по Европе. На протяжении последнего десятилетия аль­янс включил в себя более десятка новых членов, но так и не переосмыслил основные элементы своей стратегии, de facto раскололся в отноше­нии к операции в Ираке, и более чем осторожно относится к расширению своей «зоны ответственности». 

Подытоживая, можно без преувеличения сказать, что современный мир в по­литическом и военном отношении раз­делен на те же «центр» и «периферию», что и в экономическом и социальном аспектах. Важным отличием в данном слу­чае вы­ступает то, что Соединенные Штаты (со стороны развитого мира), а также Россия и Китай (со стороны развивающихся стран) сохраняют верность традицион­ной поли­тике «баланса сил», тогда как европейские государства привержены методам эко­номического давления, военного невмешательства и политического нейтралитета. Различия между тем, что все чаще называют соответственно modern и post-modern politics, становятся все разительнее. Но ни та, ни другая модель пока не могут пред­ложить рецепты преодоления of the global disorder.

СЦЕНАРИИ ВЕРОЯТНОГО РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ

В условиях нарастающей непредсказуемости глобальных процессов, усугубле­ния уже стоящих перед человечеством и появления новых проблем, ни одно из су­ществующих сегодня в мире национальных государств не способно в одиночку га­рантировать собственную безопасность. Если тот или иной регион окажется втянутым в серию разрушительных конфликтов, они неизбежно окажут негативное вли­яние и на остальные, в том числе и более благополучные, страны и регионы. Имен­но поэтому сегодня важно оценить возможные варианты развития ми­ровой политической архитектуры и определиться, какие из них представляю­тся наиболее при­емлемыми (или, по меньшей мере, наименее катастрофичными), не забывая при этом, что все они являются аналитическими конструкциями, отражающими не то­ль­ко и даже не столь­ко реальные тенденции развития современного мира, сколько наши представления о таковых.

Все ныне имеющиеся гипотезы дальнейшей эволюции мирового порядка мож­но разделить на три большие группы.

Первая объединяет концепции, авторы которых осмысливают мир в относите­льно привычных категори­ях «центров силы», или «полюсов». Концепции эти ве­сьма (а порой и радикально) отличны друг от друга.

Так, после окончания «холодной войны» широкое распространение получила (особенно в США) идея «однополярного» мира, de facto управляемого Америкой. В рамках этого подхода Соединенные Штаты стали все более склоняться к стратегии односторонних действий, а американские политики и эксперты – воспевать мощь и величие of the American Empire. Их оппоненты, подвергая критике данную концеп­цию, указывали на неизбежность перенапряжения of the only remaining superpower и на неприемлемость такой концепции для большинства членов международного сообщества, которые неизбежно будут стремиться к консолидации с целью противостоять глобальному гегемону.

Более существенным, однако, нам представляется не то, к каким последстви­ям может привести реализация такого подхода, а то, что он основан на сомнительных предпосылках и самообмане. Сегодня Америка – мощнейшая экономическая держава, но ее относительная мощь серьезно уступает имевшей место как в конце 40-х – начале 50-х, так и в начале 20-х годов ХХ столетия. Ее военная мощь, беспрецедентная на первый взгляд, крайне ограничена при попытках установить стабильность во враждебных регионах. Ее политическое вли­яние также недостаточно для эффективного купирования самых опасных процессов, наблюдаемых в современном мире; чего, например, стоит неспособность пред­отвратить обретение ядерного оружия Индией и Пакистаном; противостоять ак­ти­вной торговле последними  компонентами и технологиями производства оружия массового поражения, или неспособность разрешить арабо-израильский конфликт?

Альтернативой выглядит идея «многопо­лярного» мира, проталкиваемая про­тивниками американской гегемонии. Она нереалистична и старомодна, так как современный мир несводим к совокупности балансирующих друг друга «центров силы». Как и концепция восстановления противовеса Соединенным Штатам, эта идея не направлена на решение новых глобальных проблем, и даже семантически наце­лена на соперничество, а не на сотрудничество, в международных делах. Наиболее последовательно ее придержи­ваются ныне Китай и Франция; Россия подвержена их влиянию и колеблется в оп­ределении собственного курса, иногда из-за раздражения высокомерием Вашингтона. Однако в последнее время российское руководство избегает ассоциирования с концепцией многополярности, предпочитая (что заметно в выступлениях президента В.Путина и министра иностранных дел С.Лав­рова) использовать термин «многовекторность», не имеющий четкой политичес­кой (тем более антиамериканской) окраски. Такой подход отражает приверженность прагматической политике постоянного лавирования, неизбежного в быстро меняющемся мире, где постоянные союзы и ориентации невозможны, да и нежелательны. Особенно для та­кой страны, как Россиия – временно ослабевшей и к то­му же сидящей сразу на нескольких «разломах»: между богатыми и бедными странами и между находящейся в упадке великой исламской цивилизацией и другими цивилизациями, пока более успешно приспосабливающимися к вызовам нового мира. При всем при том многовекторность остается не столько концепцией миропорядка, сколько способом до поры до времени не делать выбора.

Все отмеченные выше подходы, сколь бы различными они ни казались, осно­ваны на выборе вариантов позиционирования одной или нескольких стран по от­ношению к другим, то есть на идеологии, которая кажется нам отжившей и мало­перспективной.

Вторая группа подходов объединяет ряд концепций, сторонники которых в той или иной форме призывают пересмотреть идею «баланса сил» и выступают за поиск той или иной парадигмы of the global governance, с упором именно на слово governance.

Наиболее последовательно данная идеология отражена в идее мирового правительства, которая, однако, теряет свою популярность по мере роста числа of the failing or fail­ed states, снижения роли ООН, неспособности сторонников «вашингтонского консенсуса» создать систему эффективного наднационального управления хотя бы международными экономическими процессами, и роста националистичес­ких и сепаратистских отношений, заметного практически во всех регионах мира.

Единственным, но крайне важным исключением из этого правила выступает развитие и расширение Европейского Союза. Несмотря на раздражение, вызывае­мое неповоротливостью европейской бюрократии, на несопоставимость внешнего вли­яния ЕС и его экономического и социального потенциала, объединенная Европа – это единственный успешный «пилотный проект» мирового правительства. Он вывел европейские страны в post-modern период их истории, причем в то время как остальное человечество катится обратно в modernity. Хотелось бы, чтобы этот проект выжил, а не утонул в историческом водовороте.

Успех европейского эксперимента подпитывает иную концепцию, которая вы­глядит «усеченным» вариантом мирового правительства, но по сути прокламирует «отго­раживание» «центра» от «периферии». Исходя из соображений политической кор­ректности, мало кто решается формулировать ее в открытую, но элементы такого подхода явственно проглядывают в политике развитых стран, лишь говоря­щих о «помощи» развитию, но реально сокращающих ее, de facto уходящих из ни­щающей и деградирующей Африки, забывающих об опасностях распространения оружия массового поражения. Даже Европа, остающаяся крупнейшим источником гуманитарной помощи, все больше концентрируется на собственных проблемах и на ситуации в странах ближайшей периферии, и сокращает свою международную по­литическую активность. Еще более явным образом этот курс проявляется в политике эскапизма развитых стран в отношении проблем «расширенного Ближнего Востока». Проблемы, которые накапливались там десятилетиями, не хотели замечать, как не хотели замечали и ужасных кровавых войн в Африке.

В целом данная концепция, которая не была сформулирована, но проводилась by default, основана на мнении о том, что «центр» не может и не должен нести ответственность за развитие своих бывших колоний через полвека после того, как они заявили о своей независимости. Он поддерживает лишь те страны, которые до­казывают способность к развитию, а вмешивается в дела периферийных регионов только тогда, когда события в них оказываются чреваты гуманитарными катастро­фами, угрожающими негативными последствиями мирового масштаба. Политика, основанная на подобном подходе, выглядит заманчивой, но вряд ли может стать основой эффективного управления миром, так как отстающие страны, как пока­зывает практика, самостоятельно не выходят из пике и рано или поздно начинают порождать проблемы, которые неизбежно затрагивают все остальные регионы – от терроризма и распространения оружия массового поражения до разрушения ло­кальных эко­систем и возникновения масштабных эпидемий.

Соотнесение вероятности первого и второго вариантов – то есть формирования «мирового правительства» и «“отго­раживания” “центра” от “периферии”» – приводит к появлению третьей парадигмы of the global governance, а именно идеи «неоимпериализма», проявляющейся, если так можно сказать, в двух формах – «спора­дической» и «кол­лективной».

«Спорадический» неоимпериализм предполагает, что если некое государство не может обеспечить развития на своих территориях минимальных прав граждан, у других стран появляется необходимость или право навязать ему «внешнее управление» через механизм «гуманитарной интервенции» с последующим отторжением части его территории или полной его оккупацией миротворческими силами (в качестве примеров можно привести опыт НАТО в бывшей Югославии, действия России в Приднестровье, в Южной Осетии и Абхазии, а также силовое вмешательство ряда европейс­ких стран в дела своих бывших колоний в Африке). Развитие событий в мире в по­следние десятилетия свидетельствует о том, что странам «центра» придется все ча­ще прибегать именно к этому инструменту управления, несмотря на его непривлекательность и на неоднозначное отношение к достигнутым в тех или иных случаях результатам. Препятствием на пути применения этой доктрины вы­ступает и отсутствие механизма ее легитимизации, что порой делает ее еще одним источником ха­оса, соперничества и взаимных подозрений. Вот почему она, на наш взгляд, дол­жна проводиться от имени международного сообщества – возможно, че­рез воссоздание института подопечных ООН территорий, управляемых по мандату великими державами или их группами. Неизвестно также, хватит ли воли у «новых империа­листов» – демократических государств – для проведения такой по­литики в жизнь. Весьма вероятно, что нет, особенно в уставшей от войн и колониализма Европе.

«Коллективный» неоимпериализм предполагает своего рода новый «концерт наций», направленный на достижение целей, подобных указанным выше, но реали­зуемых более масштабно – через открытое доминирование в международном сообществе группы ведущих, наиболее мощных государств, которые навязывали бы ему свою волю и противодействовали нарастанию хаоса как прямыми действиями, так и проведением своей линии через международные организации. Эта концепция представляется нам наиболее адекватной и последовательной в современных усло­виях, хотя и является самой трудноосуществимой. Ее привлекательной чертой вы­ступает сам факт сотрудничества ведущих государств, которые контролируют бoль­шую часть мирового валового продукта, являются поставщиками основных новых технологий и располагают подавляющим военным преимуществом над любой воз­можной ко­алицией стран, в решении наиболее сложных современных проблем. Выработка этими странами стратегии коллективных действий стала бы впечатля­ющим прорывом в международных отношениях. Однако институциональная осно­ва реализации подобной парадигмы (которая не­­явно проглядывает за идеей «вось­мерки», а также угадывается в некоторых действиях Совета Безопасности ООН), пока еще крайне шатка и неопределенна.

И, наконец, существует третья группа стратегий, которые мы охарактеризо­вали бы как маргинальные – как по причине обреченного пессимизма одной их ча­сти, так и в силу ни на чем не основанного оптимизма другой.

Примером пессимистического сценария является констатация сползания ми­ра to the global disorder, противостояние которому невозможно. Доктрина «хаоти­зации» мира имеет сегодня довольно много последователей, хотя следует иметь в виду, что большинство из них отнюдь не пребывают в восторге от такой перспекти­вы. Напротив, в их работах слышны предостережения от потенциальных ошибок, особенно сегодня, когда лидер современного мира – Соединенные Штаты – серьез­но подорвали свою мощь вторжением в Ирак. Провозгласив ориентацию на «однополярный» мир, Вашингтон неразумным и непродуктивным применением военной силы подорвал свое влияние, сделав огромный шаг в сторону мира «бесполярного» – хаотичного и неуправляемого. Однако даже в этих условиях было бы преждевременно отказываться от попыток формирования более предсказуемого и управляемого мира.

Примером противоположного, оптимистического, сценария, является распос­траненный среди американских экспертов подход, который основан на идее демок­ратизации все новых и новых стран, что, по мнению его адептов, должно стать за­логом мира и стабильности, якобы характеризующих отношения между демокра­тиями. Эта стратегия кажется нам неудачной, так как, с одной стороны, сам данный постулат применим лишь к liberal democracies, и не имеет никакого отношения к il­­liberal democracies, которые только и могут возникнуть в результате искусственной (или насильственной) демократизации. Демократия не приживается в бедных тра­диционалистских обществах, и потому ее миссионерское навязывание по большей части контрпродуктивно с точки зрения вышеуказанной цели. В лучшем случае та­кая демократизация не нейтральна с точки зрения поддержания международного мира, а ускоренная демократизация, скажем, Китая, Саудовской Аравии (да и того же Ирака) может иметь тяжелейшие последствия с точки зрения международной стабильности. И уж совсем безответственной глупостью выглядит идея дальнейшей «демократизации» международных отношений, способная лишь усилить влияние failed states на формирование позиций международного сообщества.

Таким образом, из всех концепций будущего миропорядка мы отдаем предпо­чтение тем, чьи авторы стремятся заложить основы of a really predictable world – if not a governed, but a governable, if not a managed, but a manageable one. Самой перс­пективной из них нам представляется концепция «коллективного» неоимпериали­зма, о разработке основе которой мы хотели бы сказать несколько слов.

THE WAY OUT OF HERE

Будучи сторонниками идеи «коллективного» неоимпериали­зма, авторы тем не ме­нее не стремятся отринуть все прочие доктрины оптимального мироустройства, вы­ступая за создание синтетической концепции, которая учитывала бы недостатки каждого из изложенных подходов и выглядела бы приемлемой для большинства субъектов мировой политики. Важнейшими чертами основанной на этой идее кон­цепции выступали бы ­ее нацеленность на повышение степени управляемости меж­дународной системой, предотвращение распространения оружия массового пора­жения и снижение риска его применения, борьбу с терроризмом, создание условий для экономической и социальной модернизации, а на ее основе – и демократизации – развивающихся стран, расширение пространства стабильности, ограниченного ныне странами «центра». Мы полагаем, что создание на этой основе стабильной и управляемой международной системы откроет перспективы и перед отстаю­щими государствами, создаст хотя бы теоретические предпосылки для их поступательного прогресса, в то время как при продолжающемся сползании к хаосу таких шансов у них просто не будет.

Соответствующие реформирование системы глобальных институтов дол­жно, на наш взгляд, начаться с создания новых международных структур, координиру­ющих взаимодействие между странами «центра»; продолжиться их сосуществова­нием и в своем роде конкуренцией с ныне существующими институтами; допол­ни­ть­ся в ходе такового расширением круга участников новых структур, и, наконец, завершиться формированием оптимально отвечающим стоящим на повестке дня задачам институтов. 

На первом этапе имеющиеся в распоряжении развитых стран возможности и ресурсы должны быть обращены на «выстраивание» «центра» как союза, способно­го эффективно влиять на «периферию», делая ее более управляемой и способствуя распространению на нее принципов, принятых во взаимоотношениях между сами­ми странами «центра». Сегодня не существует четкого «ядра», вокруг которого мог бы начаться процесс консолидации. Тремя альтернативными вариантами такового выступают «пятерка» постоянных членов Совета Безопасности ООН, возможно расширенная; включающая в себя семь индустриально развитых стран и Россию «восьмерка» (также, возможно, расширенная); и, наконец, двадцать пять государств, входящих ныне в Европейский союз. Наиболее реалистич­ным сценарием в данном случае является своего рода компромиссный вариант: в число элементов «центра», скорее всего, войдут Соединенные Штаты, Европейский союз, Япония, Россия, и, возможно, Китай и Индия– уверенно развивающиеся страны, не заинтере­сованные в дестабилизации международной ситуации.

Первоначально эти страны должны заключить между собой ряд соглашений, определяющих их общую позицию в отношении глобальных социальных проблем и вопросов международной безопасности, и декларировать свою решимость боро­ться с опасными тенденциями, проявляющимися сегодня в мировом развитии. Но­вая коалиция, или альянс, провозгласит свою верность идеалам, воплощенным в Уставе ООН и предпримет усилия к тому, чтобы действия Организации Объединен­ных наций стали более эффективными и решительными.

Второй этап, который, на наш взгляд, неизбежно станет наиболее сложным, будет включать в себя совокупность мер по реформе ООН и наделению ее адекват­ными властными полномочиями и силовыми структурами. Видимо, придется вер­нуться к исходному варианту Устава ООН, не предполагавшему права наций на са­моопределение, и четко конкретизировать требования, предъявляемые к государс­твам-членам Организации Объединен­ных наций, а также прописать процедуру ис­ключения или временной приостановки членства той или иной страны в ООН. В случае успеха такой реформы странам «центра» следовало бы создать объединен­ные вооруженные силы, действующие под эгидой ООН, но управляемые предста­вителями великих держав. В случае ее провала (а он представляется куда более ве­роятным) государства «центра» окажутся свободными от выполнения ряда реше­ний, принимаемых в рамках Организации Объединен­ных наций (что имеет место и сегодня, реализуясь через право «вето») и смогут начать создание коллективного военных структур и структур безопасности вне рамок ООН. В последнем случае логично предположить, что фундаментом таковых станут структуры НА­ТО, хотя это и потребует роспуска альянса и формирования на его основе новой военно-политической организации, не ограниченной пресловутой «зоной ответственности» (чему давно приш­ло время).

Результатом этого второго этапа станет появление серьезной политической и военной коалиции развитых стран, разделяющих четкие принципы своего отноше­ния к остальному миру, открыто декларирующих их и применяющих силу в случа­ях, которые заранее известны всем остальным субъектам международных отноше­ний (таких, например, как покровительство террористическим организациям, мас­совые нарушения прав человека, геноцид, религиозные преследования, а также яв­ная неспособность правительств контролировать ситуацию в пределах собственной страны). Это, с одной стороны, сделает систему международных отношений более определенной, сократив влияние на нее failing and failed states, и, с другой сто­роны,  четко укажет не входящим в коалицию государствам пределы их свободы в отношении собственных народов, сопредельных стран и международных норм.

На третьем этапе институционализация новых международных структур вс­тупит в свою завершающую стадию. Страны «центра» получат реальную возмож­ность формулировать свои требования к остальным государствам (обусловленные, разумеется, не произвольной заинтересованностью, а задачами борьбы с теми или иными опасными глобальными тенденциями) в сфере соблюдения режима нерас­пространения оружия массового поражения, уважения прав человека, защиты окружающей среды, и т.д. Выполнения этих требований не следует добиваться силой оружия: главным инструментом давления на «периферию» должны стать условия экономического, технологического и информационного партнерства с «центром», которые могут быть более или менее благоприятными. Только в исключительных ситуациях, – таких как предотвращение гуманитарной катастрофы или помощь в от­ражении аг­рессии одного из периферийных государств против другого – разви­тые страны могут прибегать к использованию военной силы. Основной задачей их союза должно быть не покорение, но цивилизовывание «периферийных» террито­рий, помощь их народам в достижении того уровня развития, которое позволит им реализоваться в качестве полноправных суверенных государств. Лишь для некото­рых failing and failed states придется восстанавливать статус подмандатных территорий с внешним управлением, используя для этого нормы, подобные тем, что бы­ли прописаны в Уставе Организации Объединенных наций.

Следует отметить, что формирование стабильного союза развитых стран спо­собно сыграть определяющую роль также и в разрешении целого ряда застарелых конфликтов, в первую очередь арабо-израильского противостояния. Его затяжной характер и серьезность накопленных за десятилетия претензий сторон друг к другу не дает надежд на возможность его преодоления без вмешательства сторонней си­лы, а, возможно, и без возвращения части ближневосточных территорий под опеку великих держав. Необходимо и создание коллективных структур безопасности for the broader Middle East, где эти структуры могли бы сыграть положительную роль, подобную роли, которую сыграла Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе в разре­шении противоречий, существовавших между странами западной и восточной частей континента.

Разумеется, мы не можем не отметить, что обозначенные этапы – сначала «от­гораживание» «центра» от «периферии», затем его самоорганизация, и лишь пос­ле этого – активное воздействие – остаются весьма условными. Некоторыми проблемами failing and failed states придется заниматься уже сегодня. Мы лишь попыта­лись выделить приоритеты, важнейшим из которых является самоидентификация и самоорганизация «центра».

* * *

Подводя итоги, мы хотели бы подчеркнуть, что мировой порядок XXI века не будет, на наш взгляд, походить на мировой порядок, столь привычный для политиков ХХ столетия.

Основным его отличием будет то, что принцип баланса сил, столь важный на протяжении последних трехсот лет, утратит свое былое значение. Снижение веро­ятности конфликта между великими державами и сближение их позиций по боль­шинству спорных международных проблем приведет к формированию альянса раз­витых стран, мощь которого не может быть сбалансирована никаким объединени­ем сил «периферийных» государств.

Важным следствием подобной трансформации станет отказ от «демократизации» международных отношений; от принятия во внимания мнения и позиций of failing and failed states; от политики поддержки этих failing and failed states; и, нако­нец, от курса на соглашательство и закрывание глаз на нарушения прав человека в странах «периферии», на распространение оружия массового поражения и спонси­рование террористической активности. Коалиция развитых стран получит возмож­ность устанавливать нормы поведения на международной арене, а также правила, ограничивающие степень свободы правительств в отношении собственных граж­дан, и следить за их соблюдением.

Очевидным отличием новой системы международных отношений от нынешней станет и восстановление системы управления failing and failed states со стороны отдельных великих держав или их коалиции в целом, предпринимаемого не с це­лью эксплуатации природных богатств или людских ресурсов этих стран, а ради за­щиты элементарных прав их граждан и предоставления им гарантий соблюдения таковых. Вестфальская система уйдет в прошлое по мере установления приоритета прав человека над правами народов, наций и государств.

Насколько все эти прогнозы окажутся реальными, зависит от способности раз­витых стран координировать свою политику, подчинять свои текущих конъюнк­ту­рные цели задачам созидания предсказуемого и безопасного мира. Мы не можем с уверенностью сказать сейчас, сколь сильной окажется решимость правительств этих стран двигаться по избранному пути. Но мы надеемся на то, что перс­пективное видение все же возьмет верх над легкомысленными и сиюминутными интересами.