Тёмное просвещение: интеллектуальная мода или новая идеология? || Итоги Лектория СВОП

Фёдор Лукьянов: Сегодня мы будем придерживаться формата настоящего лектория – послушаем лекцию нашего гостя Бориса Межуева. Я специально не стал приглашать других участников, поскольку тема для нас относительно новая: многие что-то слышали о «тёмном просвещении», но далеко не всегда понятно, что именно стоит за одним из наиболее заметных сегментов современной американской политики. Трамп – симптом определённых изменений, которые происходят и в Соединённых Штатах, и шире – в западном мире. Что это за изменения, пока до конца не ясно ни нам, ни европейцам, ни самим американцам. Разговор о Трампе и США будет ещё много, особенно в связи с предстоящими выборами в Конгресс, но, как бы ни менялась популярность Трампа и Республиканской партии, интеллектуальная среда, сделавшая феномен Трампа возможным, заслуживает отдельного обстоятельного разговора.

Борис Межуев: Сразу оговорюсь, что данная лекция – не результат моей профессиональной специализации, а скорее итог недавнего интеллектуального расследования, то есть ситуативного погружения в некий новый для меня материал с целью фиксации его философского смысла и общественного значения. Мне было важно понять, из каких идей, имён, противоречий складывается явление, которое сегодня обозначают как «Тёмное просвещение». Начать, наверное, нужно с того, что дискурс «Просвещения» сегодня снова становится популярным.

За последние годы вышло много книг о конце Просвещения, о «поминках» по Просвещению. Сам термин “enlightenment” вновь оказался в центре внимания и во многом вытеснил привычное слово “modernity” – «современность».

Всё чаще обсуждают Контрпросвещение, а исследователи кембриджской школы истории политической мысли обращаются к феномену консервативного Просвещения – не только французского радикального, но и английского, умеренного, связанного с собственной традицией модерности.

На этом фоне сенсацией последних лет стало явление «тёмного просвещения». До второй победы Дональда Трампа на президентских выборах оно оставалось скорее маргинальным интеллектуальным брендом, но появление бывшего сенатора Джей Ди Вэнса в качестве вице-президента Соединённых Штатов придало этому сюжету политическую остроту. Важно не только то, что возникла очередная мода, но и то, что в западной интеллектуальной атмосфере последних двух-трех лет не появилось ничего сопоставимого с этим феноменом по энергичности и востребованности.

Фотогалерея

Фото: Тёмное просвещение: интеллектуальная мода или новая идеология? || Итоги Лектория СВОП

Смотреть все фото >>

В отличие от волны “woke”, «культуры отмены» и новой этики, ещё недавно казавшихся последним словом западной общественной мысли, правая интеллектуальная волна сегодня выглядит более живой, более плодоносящей и, парадоксальным образом, более современной. Левые идеи во многом отработали свой исторический цикл, тогда как на правом фланге постоянно появляются новые идеи – звучат разговоры о криптовалюте, искусственном интеллекте, утопии технологического суверенитета, власти и будущих политических формах.

«Тёмное просвещение» – это не столько единое движение, сколько яркий бренд, соединяющий несколько разных течений: прежде всего, американское правое либертарианство, британский акселерационизм, постмодернистскую философию и новую технологическую элиту.

У этого явления есть несколько названий – кроме «тёмного просвещения», можно услышать о неореакции, новой реакции, NRx, акселерационизме, то есть идее ускорения процессов, в том числе за счёт идей, связанных с авторитаризмом. Американское происхождение явления, как ни странно, смешивается с британским, и это не случайно: Кёртис Ярвин, писавший под псевдонимом Менциус Молдбаг, и Ник Лэнд – две наиболее известные фигуры этого круга. При этом любопытно, что долгое время, вплоть до февраля этого года, они фактически не встречались лично; представление о едином «движении» во многом является искусственно сформированной интеллектуальной конструкцией.

Ярвин – программист и политический публицист, автор блога “Unqualified Reservations”. Именно ему часто приписывают наиболее развёрнутую политическую архитектуру неореакции. Лэнд, бывший философ Уорикского университета, в 2012 г. написал эссе “The Dark Enlightenment” («Тёмное просвещение»), где уже ссылался на Ярвина и использовал его идеи. Поэтому речь идёт не о партии и даже не о школе в строгом смысле, а о пересечении текстов, блогов, смыслов, идей и политических ожиданий.

Я попытаюсь описать это течение, раскрыв четыре характерных его тезиса.

Первый важный тезис этого направления мысли – критика демократии. Здесь принципиально важна фигура Ханса-Хермана Хоппе, автора книги “Democracy: The God That Failed” («Демократия – низвергнутый бог»), вышедшей в 2001 году. В ней содержится стандартный набор антидемократических аргументов, однако именно в начале XXI века книга стала восприниматься как предсказание. Хоппе утверждал, что демократии не способны обеспечить долгосрочное развитие своим странам, прежде всего они не могут стимулировать мощный технологический рывок – они живут коротким электоральным циклом, размывают ответственность элиты и уступают в конкуренции более структурным, иерархическим формам управления. 

Эта мысль стала важной и для Ярвина. В «Формалистском манифесте» он фактически предлагает заменить демократическую форму правления более чёткой и формализованной моделью власти. При этом, по мнению Ярвина, необязательно появление авторитарного вождя в классическом смысле. Ярвин скорее следует корпоративной логике, сравнивая государство с корпорацией, в которой есть генеральный директор, круг акционеров, заинтересованные стороны и – что важно – понятные механизмы ответственности. Отсюда произрастает интерес к камерализму, к Пруссии, к образу Фридриха II Гогенцоллерна как монарха, одновременно связанного с Просвещением и эффективной государственностью.

Демократия в оптике Хоппе, Ярвина и их последователей плоха не потому, что она просто «не нравится» правым интеллектуалам, а потому, что якобы не позволяет совершить качественный рывок – технологический, военный, космический, не дает возможность Запада победить в войне цивилизаций.

Второй тезис – отказ от идеи равенства. Здесь можно вспомнить Майкла Анисимова, который в середине 2010-х гг. был заметной фигурой в движении, соединив его с трансгуманизмом и став своего рода родоначальником так наз. тёмного трансгуманизма. Темным просвещением критикуется уже не только демократия, но и само представление о равенстве людей – правовом, биологическом, интеллектуальном. Это очень опасная тема, поскольку она легко соприкасается с расистскими сюжетами. При этом сторонники «Тёмного просвещения» нередко стараются дистанцироваться от прямых ассоциаций с нацизмом и расизмом, сохраняя интерес к разговорам об иерархии, IQ, неравенстве и технологическом превосходстве.

Важно подчеркнуть, что «тёмное просвещение» – это прежде всего идеология интеллектуалов, которые в настоящий момент чувствуют собственную социальную недооценённость. Они считают, что люди с высоким интеллектом оказались вытеснены из реальной власти и что именно новые технологии – цифровая экономика, искусственный интеллект, – а также ожидаемая в ближайшее время так наз. технологическая сингулярность помогут вернуть им политическое значение. В этом и заключается главное чаяние тёмного трансгуманизма надежда: технологический прогресс, развитие компьютеров и искусственного интеллекта, должны вознести интеллектуальный класс на новую ступень влияния.  

Третий тезис идеологов «Тёмного просвещения» связан с детерриториализацией государства и правом частей этого государства на самоопределение и независимость. Если демократия как политический режим и национальное государство как форма политико-правовой организации общества устарели, то люди, бизнес и технологические сообщества должны получить возможность создавать собственные формы управления, например, общества без привычных налогов, с иными семейными структурами, с другой экономикой, особыми нормативами допуска и принадлежности к жизни этого общества. Отсюда возникает интерес к закрытым группам, сообществам, частным городам и проектам вроде seasteading, связанным с Патри Фридманом и Питером Тилем (Seasteading – идея проживания в свободных сообществах, плавающих в открытом море вне юрисдикции какой-либо конкретной страны, например, на модифицированных крейсерах, переоборудованных нефтяных платформах, плавучих островах. – Прим. ред.).

Смысл этой идеи прост: если общество невозможно изменить доступными демократическими средствами, нужно перестать быть частью этого общества. Не бороться за государство, а создавать альтернативную юрисдикцию. Здесь либертарианская мечта о свободе от государства соединяется с неореакционной мечтой об иерархическом порядке, доступном в некоем альтернативном сообществе.

Четвёртый тезис связан с ускорением, движением вперёд и прогрессом. По мнению Ника Лэнда, покоящийся, стабильный и демократический Запад сегодня не может победить своих соперников ни на каком ринге. Он не способен сделать такой же рывок, чтобы догнать стремительно развивающийся Китай, какой когда-то Соединённые Штаты совершили, чтобы достичь паритета с Советским Союзом в развитии информационных технологий, освоении космоса и других сферах. С точки зрения Лэнда и близких ему авторов, причина – отсталая демократическая форма государственности и христианско-гуманистическая идея равенства всех людей.

Чтобы избежать отставания и ускорить технологический прогресс, таким образом, нужно создать союз интеллектуалов, технологических предпринимателей и силовых структур. Будущее, с этой точки зрения, строится не против Пентагона, а вместе с Пентагоном, потому что необходимость совершенствования военных технологий зачастую выступают стимулом к общему развитию технической мысли. Питер Тиль здесь важен не только как предприниматель и инвестор, но и как фигура, соединяющая в себе правое либертарианство, технологический оптимизм, критику демократии и практические вложения в стартапы, работающие на стыке искусственного интеллекта, безопасности и новых форм управления.

В конкурентной международной среде технология перестаёт быть нейтральным инструментом. Она превращается в способ политического реванша – прежде всего реванша тех, кто считает себя интеллектуально сильными, но социально и институционально приниженными, не допущенными к власти и реальному принятию решений.

Отдельно нужно сказать о странном союзе правой мысли и постмодернизма. Один из примеров здесь – Джастин Мёрфи, автор книги “Based Deleuze: The Reactionary Leftism of Gilles Deleuze” («Базированный Делёз: Реакционная левизна Жиля Делёза»). Это представитель правого фланга постмодернистской среды: всё элитарное, что в постмодернизме долго связывалось с левой критикой, здесь переинтерпретируется в правом ключе. Идеи Делёза, Батая, Жирара, даже темы трансгрессии и насилия считаются не ресурсом для «освобождения», как у представителей левых идейных течений, а ресурсом антиэгалитарного и антидемократического воображения.

У Делёза Мёрфи пытается найти не левый, а реакционный потенциал. Важной оказывается тема контракта, не опосредованного внешними институтами. Контрактные отношения между двумя сторонами противопоставляются институциональному порядку и становятся моделью идеального общества. Эта идея легко соединяется с либертарианским пафосом: государство и государственные, моральные и прочие нормы мешают, а свободного волеизъявления, соглашения между сильными субъектами якобы достаточно для построения оптимального порядка.

У Жоржа Батая берётся тема трансгрессии – выхода за пределы нормы, разрушения моральных границ как условия упорядоченности жизни, искусства и политики. В такой интерпретации всегда должна существовать часть людей, свободная от моральных институций. Ник Лэнд, говоря о «тёмном просвещении», фактически предлагает смотреть на свет через затемнение: если хочешь увидеть свет, твоему глазу нужно уметь выдерживать темноту.

Рене Жирар важен здесь благодаря созданной им теории миметического желания и насилия. Люди заражаются поведением друг друга, в том числе насилием. Насилие становится эпидемичным, однако общество может удержать себя от распада посредством различий, иерархии и механизма жертвы. В правом прочтении из этого извлекается мысль о том, что стирание различий опасно: когда исчезают дистанции между богатыми и бедными, сильными и слабыми, элитой и массой, общество якобы теряет устойчивость и становится более склонным к вспышкам насилия.

По сути, «тёмное просвещение» нельзя описать только как набор правых политических тезисов. Это сплав антидемократической критики, антиэгалитаризма, технологического утопизма, постмодернистской философии и чувства обиды и неизбежного рессентимента интеллектуального класса. Его представители или сочувствующие ему авторы считают, что старый гуманистический язык больше не работает, а будущее будет определяться теми, кто первым получит контроль над искусственным интеллектом, цифровой инфраструктурой и новыми формами власти.

Я бы сказал, что главная интрига «тёмного просвещения» заключается не в том, что возникла очередная радикальная и антидемократическая идеология. Главная интрига – в надежде на искусственный интеллект как инструмент реванша интеллектуального класса.

В XX веке многие ожидали прихода постиндустриального общества и роста влияния учёного сословия. Казалось, что люди знания смогут конкурировать с силовиками, бюрократами и политиками. Но в действительности к началу XXI века интеллектуалы во многих странах оказались на дне своего влияния – особенно по сравнению с 1960-ми годами. Левые движения когда-то обещали интеллектуалам значительную социальную роль, но сегодня прежняя левая волна истощена.

«Тёмное просвещение» даёт новую надежду именно интеллектуалам: их реванш придёт не посредством ставки на рабочее движение, не через университет и не через классическую социал-демократическую партию, но через искусственный интеллект, криптовалюту, технологические платформы и новые формы власти. Отсюда и внимание к тем, кто находится рядом с технологическими капиталами, силовыми структурами и правыми политиками.

В этом смысле феномен «Тёмного просвещения» интересен не как законченная доктрина. Доктрины там, строго говоря, и нет. Есть совокупность текстов, имён, мифов, взаимных ссылок, интернет-сообществ и политических ожиданий. Но именно в такой форме сегодня нередко возникают идеи, способные влиять на политическую атмосферу.

Они не обязательно становятся программой партии, но формируют язык, на котором элиты начинают думать о будущем.

Поэтому обсуждать «Тёмное просвещение» важно не потому, что завтра оно станет официальной идеологией Соединённых Штатов. Гораздо важнее другое: оно показывает, как часть западной интеллектуальной и технологической среды перестаёт верить в демократический универсализм, равенство и гуманистический прогресс. А значит, спор о Просвещении – светлом или тёмном – снова становится спором о власти, технике и человеке.