«Красные линии» – это то, за что вы готовы воевать || Итоги Лектория СВОП

Фёдор Лукьянов: Тема сегодняшней дискуссии «Мир без красных линий» – весьма актуальна. Действительно, когда, как не сегодня, обсуждать пределы эскалации и границы возможного? Наблюдая за развитием событий на Украине, разворачивающейся инфраструктурной войной – чего только стоят инциденты на газопроводах «Северный поток» и «Северный поток – 2», – мы можем говорить о переходе на очередной виток эскалации, начале нового этапа конфликта. В этот непростой момент к нашей беседе о «красных линиях» во внешней политике присоединились Андрей Сушенцов и Игорь Истомин, авторы доклада дискуссионного клуба «Валдай» «Возвращение истории. Холодная война как руководство по современным международным кризисам». Доклад посвящён эскалациям эпохи холодной войны и является достаточно многоплановым – в центре внимания авторов не только Карибский кризис, чью годовщину мы отмечаем в этом году, но и другие, не менее значимые кризисы 1940–1980-х годов. Насколько применимы уроки прошлого в современных реалиях?

Андрей Сушенцов: Как и с любым явлением опыта, политический опыт жив, пока живы люди, передающие его другим поколениям. Так, например, конфликты XIX века мы способны анализировать исключительно с высоты истории, руководствуясь свидетельствами современников. Кризисы холодной войны не так далеки от нас с временной точки зрения, поэтому исторический опыт второй половины XX века является более полезным в практическом смысле для современных политических элит.

Анализируя российскую, украинскую и американскую практики передачи опыта следующим поколениям политиков, я вижу принципиальные отличия между подходами стран. Проще всего обстоят дела с Украиной. Украина является молодым государством с присущей ему высокой степенью ротации элит, которые проявляют склонность к политическим экспериментам и переосмыслению внешнеполитического опыта. Чуть менее простой является ситуация с нашей стороны – в России ещё с советских времён сложилась «кастовая» система воспроизводства внешнеполитического опыта через ведущие вузы, МИД, Администрацию Президента. Доступ во все эти системные учреждения чрезвычайно сложен, а карьерный путь долог. МИД можно охарактеризовать как мастерскую опыта в том числе и потому, что специалисты МИДа ограничены своим регионом специализации и редко меняют своё страновое портфолио кардинально.

Американцы – люди увлекающиеся, в США быстро меняется повестка дня, причём быстрые переключения с одного предмета на другой характерны как для общества, так и для элит. Столь же скоро происходит и «забывание» опыта.

Американские политики, например, Джордж Шульц или Генри Киссинджер, демонстрировавшие более рациональное поведение в отношении кризисных моментов, вышли из политической жизни ещё в 1990-х годах. У современного американского истеблишмента нет страха. В связи с этим вспоминается интервью с Дмитрием Трениным – «Верните страх!». Исчезновение каких бы то ни было опасений, отсутствие трезвой оценки возможных негативных последствий собственных действий – это, конечно, пороки молодости. Воспитание опытом и формирование страха перед следующим шагом возникают только в результате кризисов, которые в России ощущаются ярче, чем в США, именно поэтому американцы так легко отодвигают «красные линии». В США было написано много книг о кризисном управлении, тем не менее теория часто бывает неприменима на практике. Управлять эскалацией по инструкции невозможно.

Возникают очень опасные и иллюзорные закономерности, которые могут привести нас к ситуации, «зачем нам мир, если в нём нет России». Бурные обсуждения в российских социальных сетях свидетельствуют о том, что наша общественность жаждет более широких жестов во внешней политике, демонстрирует более американское поведение. Главная проблема внешней политики России – низкая исполняемость угроз. Марк Твен в своей автобиографической работе «Мы – англосаксы» пишет о том, что, если англосаксу что-то надо, он идёт и берёт. Мы другие. У нас есть кризисный опыт, у американцев его пока что маловато.

Фёдор Лукьянов: Немного странно слышать о молодом задоре американцев, особенно в отношении администрации Джо Байдена, который точно помнит Карибский кризис. (обращается к Игорю Истомину). Игорь, вы как человек, занимающийся теорией, представьте себе любого классика, который пятьдесят-шестьдесят лет назад внёс вклад в теорию сдерживания эскалации. Если бы он оказался в современных реалиях, что бы он почувствовал?

Игорь Истомин: Наверное, у него было бы ощущение дежавю. Обращение к истории – важный ресурс, которым надо пользоваться. Другого инструмента у нас нет. Если мы не обращаемся к историческому опыту, мы оказываемся безоружными перед грядущими вызовами.

Как говорил классик, «все несчастные семьи несчастливы по-своему», поэтому искать точное подобие сегодняшнего кризиса среди предыдущих эскалаций было бы ошибочным. Для России главные угрозы исторически всегда исходили из Европы, территориально более близкого региона. В связи с этим весьма интересно, что Карибский кризис 1960-х гг. находится на слуху в большей степени, чем, например, кризис евроракет 1980-х годов.

Тема нашей сегодняшней дискуссии весьма провокационна – «Мир без красных линий». Но любой теоретик, даже 1950–1960-х гг., сказал бы, что красные линии действительно существуют, хоть никто и не знает, где они пролегают.

Когда речь заходит о сдерживании как необходимом элементе внешней политики, важно употреблять термины правильно. Самый простой способ определить термин «сдерживание» – провести аналогию с угрозой совершить то, что не хочется совершать, что априори является невыгодным. Ну и, конечно, парадокс концепции ядерного сдерживания заключается в том, что сторона, устроившая ядерный армагеддон, сама от него пострадает. Важно доказать сопернику, что вы не блефуете и реально осуществите задуманное.

Карибский кризис очень показателен в этом отношении, особенно эпизод 27 октября 1962 г., когда над Кубой был сбит американский U-2. Тогда было понятно, что американцы могут пойти на ответные шаги и усилят эскалацию. Однако на следующий день между Хрущёвым и Кеннеди была достигнута договорённость, США не решились перейти черту. Способом убедить другую сторону в своей решительности как раз и является расчерчивание «красных линий». Этот способ несовершенен, поскольку сопернику может быть трудно поверить вашим словесным угрозам. Проводя «красную линию», вы ставите на кон свою репутацию. Если вы решите подвинуть установленную вами же границу дозволенного, ваши «красные линии» не будут иметь веса.

Репутационные издержки сталкиваются с материальными рисками в случае исполнения угрозы. В 1990-х гг. Ельцин хотел договориться с Клинтоном, что вступление Прибалтики в НАТО будет «красной линией» для России. Клинтон не согласился, но эта идея ещё долго муссировалась в 1990-х гг., а в 2000-х оказалось, что Прибалтика почти беспрепятственно может вступить в НАТО.

Этот пример свидетельствует о том, что доказать сопернику, где действительно пролегают «красные линии», сложно, и цена за это доказательство очень высока. «Красная линия» – это то, за что вы готовы воевать. Соперник со своей стороны начинает придумывать, как можно обойти ваши красные линии. Если вы заявляете, что размещение войск в соседней стране – «красная линия», он придумывает альтернативный способ вам насолить, например, начинает поставлять туда оружие.

Когда граница дозволенного становится слишком неопределённой и размытой, возникает большая вероятность её нарушения.

Говоря о сдерживании, многие думают, что расчерчивание линий происходит до начала конфликта. Но помимо установления красных линий существует сдерживание в рамках вооружённого конфликта, возникает необходимость управления эскалацией. Предлагаю вспомнить опыт Второй мировой войны, когда воюющие стороны отказались от применения химического оружия, поскольку понимали, что цена его использования будет слишком высока. В ходе самого конфликта идут два разнонаправленных процесс�